В сорок первой комнате сидели пять сотрудников, погруженных в бумаги. Возле двух столов, что разместились ближе к стенам, стояли чертежные доски. Выслушав Федора Ефимовича, одна из женщин предложила ему стул и, показав на распахнутую дверь в смежную комнату, сказала:
— Это его кабинет. Он вас сразу примет, как только появится.
Агранович появился быстрее, чем ожидал Федор Ефимович. Прежде чем войти, он еще задержался в двери, на ходу заканчивая с кем-то разговор. Увидев перед своей дверью Репрынцева, протянул руку, спросив:
— Ко мне? Прошу…
И пропустил его впереди себя.
Прикрыв дверь, прошел за стол, подсунул под пепельницу несколько мелких листочков, которые принес с собой, сел и пригласил:
— Садитесь, садитесь. Слушаю вас.
Ему было за пятьдесят, но черные густые волосы только-только начинала пробивать седина. Простота, энергичные четкие движения, деловой тон разговора — все свидетельствовало о том, что этот человек умеет беречь время и знает себе цену.
Федор Ефимович представился. Заметив, что не произвел на хозяина кабинета никакого впечатления, решил предупредить:
— Заранее извиняюсь, если разговор покажется вам неприятным.
— Ну, ну… — с улыбкой подбодрил его Агранович. — Начало довольно обещающее.
— Я пришел поговорить с вами о Катышевой Александре Никитичне, вашей знакомой.
— Была такая… Так что вас интересует?
— Все.
— Даже! — не подумал скрыть удивления Агранович, но не смутился. — Полагаю, будет лучше, если я отвечу на вопросы.
— Пожалуйста, — согласился Федор Ефимович. — Я до приезда в Алма-Ату был в Караганде, где вы одно время работали управляющим Целинмонтажстроя. В это же время в подчиненном вам шестом строительном управлении находилась и Катышева.
— Совершенно верно.
— Она занимала там инженерную должность.
— Знаю.
— После окончания техникума.
— Бывает и так. Часто бывает, — подчеркнул Агранович.
— Ничего не имею против, — сказал Федор Ефимович. — Потом я заезжал к ее родителям в Новосибирскую область. Узнал, что она училась в Алма-Ате, жила здесь у своей подруги Тамары Николаевны Рогачевой, теперь — Овчинниковой, где вы и познакомились с ней в свое время…
— Все правильно, — мягко прервал его Агранович и спросил: — Вы что, ищете ее?
— Да.
— Вон как! Неужели начудила что-нибудь?
— Как вам сказать?.. Об этом впереди. Прежде хотел бы услышать, как состоялось ваше знакомство с ней.
— Как всякое знакомство такого рода — случайно. Я зашел в дом Рогачевой с товарищем, а там оказалась Катышева. Они с Рогачевой школьные подруги… Приехала, поселилась у нее. Вот, собственно, и все.
— Но ваше знакомство с ней оказалось довольно длительным.
— Да, пожалуй. Правильнее сказать, давним, если учесть, что все это произошло около десяти лет назад.
— Я не оговорился, — сказал Федор Ефимович. — В судьбе Катышевой вы принимали близкое участие,
— Да, позднее в Караганде я помог ей устроиться на хорошую работу.
— А до этого — в Целинограде?
— И — в Целинограде.
— Теперь еще один вопрос. Мне известно, что Катышева в Алма-Ате не училась, а работала на швейной фабрике. А диплом получила здесь, в строительном техникуме. Не можете ли вы помочь мне разобраться в этом деле? В то время, насколько я понимаю, вы были не только ее добрым другом, но и председателем государственной квалификационной комиссии в том самом техникуме?
— Да, был.
Агранович встал, вышел из-за стола и прошелся по кабинету раз-другой. Федор Ефимович ждал. Наконец Агранович остановился перед ним.
— Да, был, — повторил он. — Спрашивайте дальше.
— Я жду от вас более исчерпывающего ответа, — сказал Федор Ефимович.
— Ну, что ж… Это я выдал ей диплом.
— Так…
— Как говорят, грехи молодости… — слабо улыбнулся он. Объяснил: — Несколько завышенная плата за внимание молоденькой женщины…
— Вам сколько было тогда? — поинтересовался Репрынцев.
— За сорок. В таком возрасте, сами понимаете, скупиться не приходится…
— Будем считать, что с этого началось все, — сказал Федор Ефимович.
— Будем считать.
Федор Ефимович видел, что Агранович понимает всю сложность своего положения. Он почувствовал сразу осведомленность гостя, не пытался уходить от разговора и не искал для себя дешевых оправданий.
— Это не было минутным увлечением, — признался он. — Другое дело, может быть, с моей стороны не вполне честно было воспользоваться затруднениями Шуры: большой город с его жизнью, стремление выглядеть не хуже других, следовательно, нужда в деньгах… Но я не могу упрекнуть себя и в особой настойчивости. Не солгу, если скажу: она без излишнего колебания, что ли, пошла на нашу близость.
Агранович умолк надолго, медленно промерил шагами кабинет.
— А потом… — продолжал он, — мне не захотелось с ней расставаться. Я знал, что в скором времени меня пошлют в Целиноград, где захромали наши дела. Сказал Шуре. Видел, что она этим тоже огорчена. Вот тогда и возникла мысль о техникуме…
— В какой связи?
— Дело в том, что приехала-то она учиться. Дома могли с нее спросить. На швейной фабрике она к этому времени перешла в плановый отдел на простенькую счетную работу. Подучили ее там немного. Вот я и решил, что диплом об окончании техникума она как-то оправдает, если ей не поручать особых дел…
— Однако вы устраивали ее позднее на инженерные должности, — напомнил Федор Ефимович.
— Я ничем не рисковал, — признался Агранович. — Это — нетрудное дело. В любой системе Можно найти десятки людей, которые, получая зарплату, не имеют никакого отношения к должности, занимаемой ими. Часто это делается все-таки в интересах дела и потому, что нет других нужных штатных единиц. А можно и так…
— Как?
— В данном случае мои действия вы можете расценивать как злоупотребление служебным положением.
— Без этого не могли обойтись? — спросил Федор Ефимович.
— Конечно, мог, — сказал Агранович. — Но, видите ли, в этом нуждалась не только Катышева, но и я в не меньшей степени… У меня в Алма-Ате семья. Я — в длительной командировке, причем в такой, когда командировочных не платят. Мне приходилось самому испытывать материальные затруднения… А устраивая Шуру на ставку, я облегчал, так сказать, и свое бремя…
— Понимаю, — сказал Федор Ефимович. — Значит, вы сначала выдали фиктивный диплом, чтобы потом иметь возможность за государственный счет прилично оплачивать свою любовницу. Я правильно вас понял?
Агранович густо покраснел. Он сел за стол, перебросил с места на место несколько бумаг.
— Я достаточно трезво оцениваю свое положение, — сказал он, преодолев приступ стыда.
— И вы, конечно, вправе давать свои оценки…
— А какую бы оценку вы дали сами?
— Нет, нет, — быстро ответил он. — Вы правы, конечно. Объективный вывод может быть только один.
— Но это еще не все.
— Что вы имеете в виду?
— Одну минуту. Чтобы наш дальнейший разговор стал конкретней, скажу наперед, что Александра Катышева стала преступницей.
— Да она просто чудачка, легкомысленная женщина, — снисходительно отмахнулся Агранович.
— Вы ошибаетесь.
— Ее и раньше беспокоила милиция. Один раз даже хотели привлечь за спекуляцию какими-то тряпками, хотя всем известно, что женщины вечно что-то продают, покупают… Но тогда вышла амнистия, и все прекратили.
— Повторяю, вы ошибаетесь. Катышева — опасная преступница. Я говорю без всякого преувеличения… А теперь вернемся к началу разговора… Вы никогда не задумывались над тем, что, устроив Катышевой диплом, потом выплачивая деньги за работу, которой она не делала, вы, по сути дела, воспитывали в ней преступницу?
— Ну, это уж слишком рискованный вывод, по-моему, — попробовал возразить тот, не возмущаясь, однако.
— Давайте задумаемся. Как вы полагаете, сама Катышева понимала, ради чего вы создаете ей жизнь, на которую она не имеет права?
— Вполне вероятно.
— Зачем же так?! Все она отлично понимала. И, кроме того, видела, что можно залезать в государственный карман, не рискуя быть схваченным за руку, не опасаясь потерять служебное положение и даже авторитет среди своих коллег. Это касается уже вас. Вы почти десять лет таскали за собой девчонку отнюдь не ради служебной необходимости. А ведь она взрослела за эти годы, через вас приобретала свой жизненный опыт. Почему, думала она, одни могут красть, а другим это не позволено?
— Вы обвиняете меня?
— И самым недвусмысленным образом, Арон Яковлевич. Поймите, вы крали государственные деньги, а в конце концов и душу человеческую. И вас никто не решился даже упрекнуть, никто не сказал об этой связи вашей жене, боясь нарушить начальственное душевное равновесие.
